С театром он познакомился в детстве: отец был актером оперы … Затем акварель и кисти соседа привлекли возможностью создавать живую красоту… А сейчас он, Олег Иванович Петров, главный художник Челябинского государственного академического театра драмы, в покоях мастера, где от пола до потолка все забито диковинными макетами и различной бутафорией, создает шедевры, без которых ни один спектакль не может обойтись: реквизит, костюмы, декорации… И ведет диалог с самим собой… А сегодня еще и с нами…
— Как вы определились с выбором жизненного пути?
— Отец мой, закончив в Ростове-на-Дону музыкальное училище, приехал в Челябинск и поступил в труппу оперного театра. А я участвовал в массовых сценах, ездил с актерами летом на гастроли. Так я зарабатывал первые рубли и чувствовал себя при этом абсолютно независимым от семейного бюджета.
А вот сам интерес к театральному искусству появился по-другому. Был у меня сосед этажом выше — парень моего возраста. Его отец работал художником-оформителем. Он рисовал стенгазету: сначала Вовку, соседа моего, поставили с графином в руках, как будто он дудит в горн. Это отсылало к образу пионера. Потом я постоял тоже. Работа художника меня очень заинтересовала.
А второй «припадок» любви к рисованию был уже в институте: я поступил на театральную режиссуру. У нас была дисциплина — «Сценография». Берется пьеса, и ты создаешь под нее декорации. Потом макеты пошли, которые я с удовольствием делал. Спектакль Анатолия Тоболяка «История одной любви» был первым, к которому я изготовил декорации. Потом меня уже официально взяли работать театр драмы в 1978 (79?) году.
— Вы поставили более 40 спектаклей. А какие вам особенно дороги?
— Они все начинаются с обморока, а заканчиваются: «Господи! Слава Богу!» Ну а так, «Играем Лисистрату». Вариант греческой комедии, когда барышни не хотят, чтоб мальчики ходили на войну, потому что мало того, что они там рискуют жизнью, так они еще и распутничают. На эту постановку аж три папки эскизов ушло.
Чем классичнее репертуар или название, тем сложнее его делать, потому что у него большая театральная история. И поэтому я очень боюсь классики.
— Вы, будучи театральным художником, считаете себя больше соавтором режиссёра, или воплотителем его замысла?
— Я не считаться с замыслом режиссёра права не имею. Но обязан помочь с реализацией его задумки. Так же и режиссёр не может не считаться с темой и идеей автора произведения. Вообще, что происходит в голове у режиссёра, иногда очень трудно понять, во многом приходится догадываться: «Это не так, это так, это тоже не так…». Но образ спектакля все-таки должен быть.
— При создании работ вы больше думаете о том, что это может донести до зрителей, или вы, скорее, высказываетесь своими чувствами на холсте?
— Я веду изнурительный диалог с самим собой. Честно говоря, я эту Древнюю Грецию возненавидел уже (Про «Лисистрату» — Прим. автора). А что показано в спектакле? На берегу Азовского моря есть местечко, куда собираются все не очень богатые, но молодые веселые ребята-филологи. Выпив и закусив жареными бычками, начинают разыгрывать, кто что помнит из этой «Лисистраты». Идет просто стеб обыкновенный. Это уже другое пространство с соответствующей счастливой атмосферой и одеждой.
— А были такие постановки, до которых вам нужно было дорасти?
— Конечно, со временем какие-то ранее непонятные моменты становятся яснее. «А я-то думал!» Это как черная/белая полоса: «Сегодня черная полоса», — на следующий день: «Нееет! Вчера была еще белая…» Когда проходит какое-то время, начинаешь понимать, что, к примеру, за этой замысловатостью Чехова стоят громадные и совершенно потрясающие характеры — есть что играть; есть, про что рассказывать.
— Говорят, что творческий человек должен быть в меру эгоистом. Как вы к этому относитесь и считаете ли это правдой?
— Я могу быть эгоистом в своем собственном искусстве. Там я прям царь, бог. А в театре я должен понимать свою задачу: что я хочу сделать со зрителем; в какую сторону его двинуть. И это обязательное условие.
